003a4a8d06cb6cde7a8a7b398785b011a134489b

Я видел как снаряды били по броне танка…

В 1941 году я закончил школу. В 1942 году был призван на Ленинградский фронт в 35 отдельную лыжную бригаду, которая готовилась для заброски в тыл врага.

Но в марте 1943 года нас бросили на разгром испанской «Голубой дивизии», которая стояла под Колпино. Я был во взводе разведки. Там впервые и встретился со смертью. Хотя смерть видел и до этого, в Ленинграде. На улицах трупы людей, завёрнутые в простыни, на саночках. На пути к Колпино обратил внимание на воронки, из которых выступали останки людей, присыпанные землёй.

Когда немцы обстреливали дорогу, люди не успевали убежать. Во время наступления мы, разведчики, шли сразу за танками и должны были обезвредить тех, кто находился в землянках. С нами шли и другие подразделения, которые брали пленных. Они были из испанской «Голубой дивизии». Тогда я не мог понять, почему некоторые из них
поднимали руки в приветствии «Rotе Front!». Лишь потом узнал: это были коммунисты, которые вступили в дивизию, чтобы попасть в СССР.

Танки прошли, а мы – за танками. Помню такой эпизод. Подходим к землянке. Из неё выскакивает немец в одном нижнем белье с автоматом и начинает стрелять. Автоматная очередь в ответ. Он упал, автомат бросил. Потом привстал,
выхватил из кармана пакет с бинтами и стал себя перевязывать.

Мы заняли тогда деревню Чернышовка. А через поле, на расстоянии около километра, в другой деревне были немцы. Бригада подтянулась. Но ряд подразделений, которые обязаны были с танками дальше наступать, отстали. Танки оказались не защищены. Они прижимались к домам, чтобы не быть на виду, а немцы их расстреливали.
Я видел, как в двух-трёх метрах от меня снаряды били по броне танка.

Танк прижался к дому, в котором мы сидели. Слышал удар и шипящий звук, видел, как противотанковый снаряд при встрече с броней под углом рикошетирует. Добела разогревается металл, шипит. Образуется белая полоса, как комета. Я несколько раз это видел.

Наступать дальше было нельзя. Мы периодически ходили в наблюдение. Ожидали контратаку.
Был ещё такой эпизод. У нас появилось подозрение, что немцы накапливают танки. Были выделены
дополнительные посты наблюдения. Мы подошли к линии переднего края и увидели – всё время по деревне ходит один танк, но создавалось впечатление, что танки накапливаются – идут, идут. Мы это раскрыли, сразу успокоились.

Чернышовку немцы всё время методично обстреливали – от одного края до другого и обратно. Приходилось перебегать, когда разрывы приближались. Когда у немцев был обед, они не стреляли. А мы знали, когда у них обед. Мы же наблюдатели. Мы должны были знать, что и когда происходит. Вечером в определённое время обстрелы
прекращались. Тогда можно было отдыхать, не бегать.

Наш наблюдательный пост был выдвинут дальше от деревни. Там кругом болото, поэтому наблюдательные посты были как холмики сделаны. И немцы это знали. И у немцев были такие же «холмики». Все знали, что они пуленепробиваемые, но снарядом их можно разнести. Днём во время наблюдения я в таком «холмике» находился. Немцы стали обстреливать нас из пушки. Взяли «в вилку» – скорректировали огонь. Со мной был один разведчик, он и говорит: «Всё, третий – наш». Так и случилось. Когда я очнулся, первое что увидел, – голубое небо, вокруг торчат сваленные балки. Почувствовал – руки, ноги на месте. А мой напарник стонет. Но оттуда днём не выйти – уничтожат.

Когда стемнело, нас оттуда вытащили. Мой товарищ получил тяжёлое ранение. А мне осколок снаряда, пробив бревно, на излёте попал в спину, в позвоночник. И с этим осколком меня отправили в Ленинград в госпиталь, который находился там, где сейчас Суворовское училище. Осколок вытащили. Через месяц меня отправили обратно на фронт – опять на Колпинское направление.

В нашем взводе была группа захвата. Я был в группе прикрытия из трёх человек. Наша задача была их прикрывать. А вот эти ребята, которые были в группе захвата, получив данные от наших наблюдателей, уходили ночью к линии переднего края брать «языка». Шёл захват, забирали «языка» и отходили с ним назад.

Когда немцы открывали по ним огонь, мы вызывали огонь на себя и последними отходили. На моей памяти два «языка» так взяли. А всего – троих.
Одного притащили, а он – мёртвый, немцы его подстрелили. Поэтому опять надо было идти к переднему краю.

В мае меня второй раз ранило. И это совершенно не связано с разведкой. Мы располагались на расстоянии 800 метров от штаба. Командир приказал мне получить в штабе пакет. Но когда я вышел из землянки, начался обстрел. До линии переднего края было более километра. Обстрел стал усиливаться. Я укрылся в воронке. И вдруг чувствую какой-то удар, огонь в глазах, в лицо пахнуло теплом. Очнулся на дне воронки, в жиже. Когда встал и пошёл, то почти ничего не видел. От контузии слезились глаза.

Из штаба меня направили в медсанбат, где извлекли часть осколков и отвезли в госпиталь на улицу Красного Курсанта, где сделали операцию. Самым неприятным было осколочное ранение в глаз. Затем меня увезли в Вологду, потом в город Молотов (ныне снова город Пермь). И там, в сентябре 1943 года, меня уже демобилизовали…

Я видел как снаряды били по броне танка...
Е. И. Малишевский

Из воспоминаний конструктора корабельных автоматических установок Е. И. Малишевского

Поделиться ссылкой:

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован.